Воспоминания главного научного сотрудника ИФТТ РАН профессора С.Т. Милейко о военном детстве
2 февраля – день разгрома советскими войсками немецко-фашистских войск в Сталинградской битве – является сегодня Днём воинской славы России. Сталинград стал синонимом Победы. Сталинградская битва обозначила общий перелом в ходе не только Великой Отечественной, но и всей Второй мировой войны. Враг, лишившись сотен тысяч опытных солдат и офицеров, вынужден был отступить с Северного Кавказа, оставить Ставрополье, Кубань, Ростов-на-Дону. В январе 1943 года была прорвана блокада Ленинграда. В марте 1943 года под влиянием поражения в Сталинградской битве немцы очистили территорию Ржевско-Вяземского выступа и более уже никогда не угрожали безопасности Москвы. Теперь всему миру стало ясно, что СССР не проиграет войну нацистской Германии, а будет и дальше наступать до полного поражения гитлеровского блока. Победа в битве на Волге вдохновляла миллионы людей в оккупированных странах на мощное сопротивление. В то же время союзники СССР стали всё больше задумываться о необходимости открытия Второго фронта в Европе, поскольку Красная Армия доказала, что она и одна может разбить гитлеровскую Германию.
Битва за Сталинград началась 17 июля 1942 года и продолжалась 200 дней и ночей. 28 июля 1942 года Сталин издал Приказ № 227 – «Ни шагу назад!». Приказ подразумевал крайне жесткие меры с целью восстановления железной дисциплины вплоть до расстрела на месте тех, кто вздумает бежать, отступать или сдаваться, ибо «за Волгой для нас земли нет».
Воспоминаниями о страшных днях Сталинградской битвы поделился главный научный сотрудник ИФТТ РАН профессор Сергей Тихонович Милейко. В июле 1942 года ему было всего 6 лет.
«Не было ощущения, что немцы придут и вторгнутся в город, мне казалось, что все считали, что до Сталинграда они не дойдут. В общем, всё было более-менее спокойно, потому что 23 августа 1942 года, когда была первая сильная бомбардировка, немцы были в 100 км примерно, по-моему, где-то в районе Дона. Они тогда ещё даже не форсировали Дон крупными силами, и в городе было более-менее спокойно. Были, конечно, отдельные бомбёжки, ночью и днём. Но это было локально. Мама моя, Анна Михайловна, уже тогда вернулась домой, она несколько месяцев до этого была на строительстве оборонительных сооружений, потому что она была топографом. Впоследствии за участие в строительстве оборонительных сооружений Анна Михайловна была награждена медалью «За оборону Сталинграда». Отец мой, Тихон Сергеевич, был геодезистом, он работал в штабе. Тогда просто не хватало подробных карт, с координатами и так далее. Матушка уже была дома, а вот моя младшая сестра умерла в круглосуточных яслях, ей ещё не было двух лет. Мы-то с младшим братом были в детском саду, мне тогда было 6 лет, а Димке 4 года.
23 августа 1942 года было в воскресенье, поэтому отца отпустили к семье. После обеда он куда-то нас повёз с Димкой на трамвае, не помню куда и не помню зачем, а по дороге была объявлена воздушная тревога, и нужно было выйти из трамвая. Мы укрылись где-то под забором, началась непрерывная бомбёжка. Я помню, что отец лежал на нас с Димой и прикрывал от осколков бомб. Уже потом, спустя много лет, я прочитал, что в этот день немцами было совершено более 2000 самолёт-вылетов. И в этот день, по разным источникам, они угробили в Сталинграде от 60 до 90 тысяч (!) мирных жителей. (У Василия Гроссмана в романе «За правое дело» обо всем этом написано, он был тогда в Сталинграде и все это видел). Ну а потом, после 23 августа всё и началось, мы тогда уже из щелей (щель – это простейшее бомбоубежище) почти не вылезали. Совсем недавно, где-то лет 10 тому назад меня разыскала моя сталинградская подружка Люся Гаврилова, мы с ней встретились, и она меня спросила: «Помнишь, меня засыпало в щели»? Я не помнил, что засыпало именно ее, но помню, что взрослые кого-то откапывали. Так она осталась живой тогда после разрыва фугаса где-то неподалёку. Все это продолжалось недели две, но вскоре этой щелью мы уже не могли воспользоваться, поэтому бомбёжку мы пережидали в двухэтажном каменном доме-особняке, где наша семья занимала первый этаж. Там стены были толстые, около 1-го метра. Этот дом под номером 36 стоял на углу главной городской магистрали и Новгородской улицы, которая вела к Волге. Вся улица была застроена деревянными домами. Однажды утром, когда бомбёжки не было, мы вышли на улицу, а все деревянные дома сгорели за одну ночь. Уже после войны кто-то из соседей, кого мы однажды встретили, сказал, что наш дом практически не был разрушен.
Из этого периода единственно, что я хорошо помню – это страх. И второе, за всё это время я не видел в небе ни одного советского истребителя, немцы безнаказанно бомбили город. Зенитки, конечно, были, но зенитки – это же заградительный огонь. Я помню, как однажды ночью мы, дети, были во дворе и видели немецкий бомбардировщик, который захватили прожекторные лучи, около десятка, и все зенитки сосредоточили огонь на нём. Сбили его всё-таки, и это была несказанная радость для нас!
Конечно, было очень страшно. Тогда мы с Димой решили – когда вырастем, будем строить самолёты. Поэтому, я и он окончили МАТИ (Московский авиационный технологический институт). В эвакуации мы постоянно из поленьев стругали макеты самолётов, и в избушке, где мы жили в эвакуации втроём с матушкой, все подоконники и полки были заставлены «самолётами».
Я помню, как однажды немцы бомбили совсем близко от нас Нефтесиндикат на берегу Волги, где были нефтяные цистерны. Нефть разлилась по Волге, и река горела, Черный дым застилал небо и днём было темно. Это продолжалось дня два. В этот период, как и до этого, шла активная эвакуация гражданского населения Сталинграда и беженцев, которых было много в городе. Мы не сразу эвакуировались, потому что отец был в ополчении, где-то рядом. Отца моего отпустили для того, чтобы он помог нам эвакуироваться на левый берег. Нас перевозили на пароме, который тащил буксир. Когда мы погрузились на него, мгновенно возникла дымовая завеса, потому что сильно бомбили, бомбы падали совсем близко, всюду летели брызги от взрывов. Переправа длилась примерно час, нам повезло, что наш паром не разбомбили. Это было где-то между 5-м и 10-м сентября 1942 года, это я хорошо помню, было еще тепло. Потом отец вернулся на правый берег, чтобы продолжить службу в штабе обороны города картографом-геодезистом. Мы остались на левом берегу, где после непрерывного грохота в Сталинграде уже было тихо и спокойно.
После войны я был в Сталинграде только один раз несколько дней подряд, в 2013 году на Менделеевском съезде и пытался найти наш дом, по крайней мере, место, где он стоял. Я примерно представлял, где это место, ориентируясь на Мамаев курган, примерно в полукилометре от Волги, но там уже были другие улицы, другие названия, поэтому это место можно было найти только приблизительно, настолько все в городе изменилось! Нашёл-таки с помощью одной старушки, которая указала мне место довоенной трамвайной остановки Балканы, а там уже метров 150 до нашего дома.
Я считаю, что городу нужно вернуть его настоящее название – Сталинград! Почему? Во-первых, в сегодняшних условиях военного времени очень важно вернуть городу это имя. Однажды на какой-то встрече в Англии меня познакомили с дочерью Черчилля, и я сказал, что я из Сталинграда. Она тут же забыла про других участников встречи, и мы разговаривали только вдвоём. (А если бы я сказал – из Москвы или Черноголовки?). Во-вторых, во всём мире знают Сталинград! Например, в Париже есть площадь, улица и станция метро под этим названием. И не только в Париже, а у нас даже города нет. Сталинград – это победитель нацизма, поэтому он должен быть у нас!
Гитлер думал, что он убьёт двух зайцев: во-первых, перекроет поток движения нефти в центр нашей страны, а во-вторых, захватит город имени Сталина. Он не понимал того, что само имя Сталина, наоборот, сыграет обратную роль. Я как-то прочитал, что один генерал лет 10 тому назад, участник Сталинградской битвы проводил опрос среди оставшихся в живых участников тех событий. Был один вопрос: «Сохранили бы город, если бы он назывался Царицыном, а не Сталинградом?» Большинство выразило сомнение! Из разговоров взрослых я тогда понимал, что Сталину верили.
В эвакуации мы жили во Владимировке Астраханской области, это где-то километров 150 от Сталинграда. Там был такой интересный случай уже после победы под Сталинградом. Прошёл слух, что где-то в степи есть лагерь немецких военнопленных, нам мальчишкам захотелось посмотреть, что это за зверьё, потому что мы представить себе не могли, что люди могли делать такое. И мы, пацаны, рванули туда, я не помню, сколько нас было, но старшему из нас было лет 15, ну а младшему, моему брату Димке, где-то лет пять. Но охрана, конечно, нас даже близко не подпустила к лагерю.
В 1951 г. моих родителей направили в г. Николаевск (бывшая Николаевская слобода), на левом берегу Волги, примерно в 190 км от Сталинграда. Они работали по специальности на строительстве Сталинградского водохранилища. Там в 1953 году я окончил среднюю школу. Геннадий Илларионович Гаврилов (1924–2020) был учителем математики и нашим классным дядькой. Замечательный человек! Перед выпускными экзаменами он собрал класс и стал ранжировать специальности и институты. Ранжировал, исходя из оценок по математике и физике. Говорил: «Если у кого-то пятерки, нужно идти на физтех, мехмат, матмех, физфаки, физматы – только туда. Если одна четверка, надо идти в хорошие втузы – МАИ, МЭИ, Бауманский. Если две четверки – во все остальные втузы. Если появляется тройка и т.д.» Кто-то с задней парты спросил: «А как же юридический?» Геннадий Илларионович вздрогнул от неожиданности и сказал: «Ну знаете – дальше только быкам хвосты крутить!» Такое настроение было в обществе.
Я тогда для себя уже решил, что буду поступать на аэромех Физтеха (МФТИ), но на первом экзамене я не решил последнюю задачу. Пошел сразу в приемную комиссию и забрал документы: это был первый такой случай в моей жизни (как потом оказалось, далеко не последний). Я не знал тогда, что все 6 задач мало кто решал. Пришел в МАИ, где мне сказали, что прием медалистов закончен, а у меня была серебряная медаль. Тогда я пошел в МАТИ, на моторостроение. Правда, примерно 60 лет назад нашёл себя в области композитостроения – стал строителем композитов, разработки важных для авиации, и не только, материалов. И удалось-таки оказаться на Физтехе, организовав там композитную кафедру – первую в СССР.
А мой младший брат Дмитрий (1937–1997), работая в КБ В.П. Глушко, посвятил свою жизнь испытаниям ракетных двигателей…».
